Улыбка – оружие сильных. Дина Николаевна Рогуленко недавно отметила день рождения

История жизни и трудового пути этой жительницы нашего посёлка неразрывно связаны с важнейшим событием Великой Отечественной войны – Прохоровским сражением и становлением системы здравоохранения борисовского края. Крепкий внутренний стержень, непоколебимая вера в справедливость и душевная доброта помогли преодолеть всё, что выпало на её долю, и сохранить человеческое достоинство, став примером не только для детей, внуков и правнуков, но и для большинства тех, с кем пересёкся её жизненный путь. А сколько было благодарных за её профессионализм и чуткость пациентов?! Она давно на заслуженном отдыхе, но люди при встрече всё ещё продолжают искренне благодарить за спасённую жизнь или восстановленное здоровье.

Война глазами ребёнка

Дина Николаевна Рогуленко родилась в селе Ржавец Прохоровского района в 1937 году.

«В середине января мне исполнилось 89 лет – это ничего, а как подумаю, что скоро 90», – не верится! – начала наш разговор моя собеседница.

В простой крестьянской семье она стала шестым ребёнком. Испытания преследовали малышку с самого рождения: жизнь на селе и без того была тяжёлой, к тому же страна, едва оправившись после Первой мировой и Гражданской, готовилась ко Второй мировой войне, вероятность которой возрастала с каждым годом. И в эту лихую годину случилась беда: Дине только исполнился годик, как не стало отца.

«Выращенных в своих хозяйствах свиней жители сёл старались продать в Белгороде, чтобы выручить «живые» деньги – в колхозах работали за трудодни. Вот он в феврале и повёз людей с мясом на подводе в соседнее село Сажное к поезду – за 20 километров. Был лютый мороз, а по дороге назад разыгралась метель: ни дороги, ни освещения и в помине никакого не было – отец заблудился в поле и замёрз. Конь пришёл домой только к утру, – так началось её детство».

Через год старшего брата Алексея призвали на срочную службу, а в 40-м ушёл в армию второй – Иван.

«Грянула война, и с первого дня они воевали на фронте. Уже в 41-м наше село оккупировали немцы: танки, мотоциклы..., – продолжила Дина Николаевна. – С мамой остались я, братья Вениамин и Валентин и сестра Наташа. Венюшке было 11 лет, он немного картавил и, когда наши стали отступать, кто-то из них сказал, что придут немцы и его повесят, потому что он – еврей: у него, мол, имя еврейское и картавит, как еврей. Он испугался и убежал с ними. Мы ничего не знали о нём до конца войны. Оказалось, что таких беглецов и беспризорников «вылавливали» и отправляли в детские дома, так он оказался в Средней Азии. Привезли его домой милиционеры после Победы. Ещё одним жутким горем для всех нас, но особенно, конечно, для мамы стала гибель Валика: они с другом подорвались на лугу на мине уже после освобождения от немецко-фашистских захватчиков. Территория была усыпана неразорвавшимися снарядами с множеством заминированных участков. Валентин был чуть старше меня и всегда рассказывал мне сказки, когда мы с ним грелись на русской печи. В тот день была их с другом Мишей очередь пасти коров. Ближе к обеду мы услышали страшный взрыв – в хатах окна задрожали. Мама сказала: «Или корова на мину стала, или ребят нет», побежала на луг, а там... Я до сих пор слышу её крик, когда руки жутко раздуло, кожа посинела, поднялась высокая температура. Мама позвала немецкого врача, он пришёл, сказал, что надо ампутировать руки. Но мама упросила лечить, и он помог: почистил, ставил турунды, делал перевязки, а когда они уходили, оставил маме стрептоцид. Так руки Наташе и спас. А мне один солдат решил дать шоколадку, я боялась брать, мама ему тогда сказала: «Вы же их и вешаете, и убиваете». Он ответил: «Нихт!» и показал ей фотографию своей жены с двумя детьми, тогда она разрешила мне взять угощение. А уж когда захватчики пришли во второй раз, то «разыгрались» на всю: мирных жителей выгнали из хат, переловили домашнюю птицу, отобрали коров. До сих пор в памяти картина, как мама умоляла оставить корову, а та сопротивлялась, когда её пытались загнать на машину по приставленным доскам, так что сломала ногу, но её всё равно забрали. На глазах жителей расстреляли глухонемого парня, решив, что он притворяется: партизан и не хочет говорить».

Весь период второй волны оккупации они с другими односельчанами жили в склепе под местной церковью Николая Угодника. Помещение было большое, но всех мучил голод. Женщин и подростков немцы гоняли копать окопы: утром забирали, вечером приводили.

«Им на всех давали ведро питья, похожего на морс, – продолжила Дина Николаевна. – Как мы узнали позже, это была вода, подслащённая сахарозаменителем и подкрашенная пищевой краской. Нам, малышам, тоже хотелось, мы подходили в надежде получить хоть глоточек, но фашисты отгоняли нас прикладами».

Рассказала она и ещё несколько случаев. В 1943 году в июне или июле в сохранившемся бывшем доме управляющего имением князей Волконских, которые прежде владели несколькими сёлами и Ржавцом в том числе, отдыхали немецкие лётчики. И вдруг прилетел немецкий бомбардировщик и начал бомбить, они выскочили на улицу: и флаги свои выставили, и руками махали, и кричали, но он бомбу всё равно сбросил. Хоронить погибших заставили девчат-подростков. Могилу вырыли под огромным старым дубом, который в своё время украшал парк княжеской усадьбы.

Позиции советских бойцов были в соседнем селе Шипы на меловой горе, и оттуда каждый вечер обстреливали колокольню церкви. Однажды жарким летним днём прилетел советский самолёт, немцы тут же спрятались в склепе, и только они ушли, ввалился запыхавшийся русский солдат в плащ-палатке с гранатами. Женщины страшно испугались, что его найдут фашисты и всех их расстреляют. Он, задыхаясь от волнения и быстрого бега, спросил, есть ли зенитная установка на колокольне, ему ответили, что там ничего нет. С того дня стрелять перестали. Видно, он благополучно добрался до своих и передал полученные сведения.

Когда наши прижали немцев, те выгнали мирных жителей из склепа, выстроили их и, прикрываясь, как живым щитом, погнали перед собой по жаре, без воды и еды.

«Представляешь: жара, полевая дорога, пыль, пчёлы, мухи, оводы... Обессиленные измождённые матери волокут за руки и на руках голодных плачущих детей, а фашисты сзади подгоняют нас прикладами, чтобы шли быстрее, – вспоминала Дина Николаевна. – Так шли почти до вечера и бросили нас в кукурузном поле, от которого мало что осталось. Мы кое-как добрались до ближайшего села, а там все погреба и подвалы уже заняты, но нас пустили в погреб на ступеньки. А есть жутко хочется. У мамы  в железной кружке была замоченная чечевица, она за день прокисла: даёт мне, а я не ем – плачу. Представляешь, как её душа разрывалась?! А на утро наши выбили немцев, и мы пошли домой. В сёлах по пути остались одни трубы. Повстречали нашего солдата. Сам одет кое-как, грязный и худой, но, чтобы хоть чем-то нам помочь, нашёл в кармане сухарь весь в махорке и дал мне. Я его всю оставшуюся дорогу до самого дома сосала: сейчас смотрю, как дети чупа-чупсы сосут, и тот сухарь вспоминаю. Пришли в родное село, а там бомба упала в огороде и в воронке выступила вода: ключи неглубоко были. Наша хатка, что ближе к огороду была, развалилась надвое. А вторая, от улицы, сохранилась лучше. Смотрим, а в ней немецкий сортир был – всё загажено. Я удивляюсь, как мы вообще выжили. В 1947 году от голодной смерти спасал конский щавель, его было много на лугу вдоль Северского Донца. Мама рвала листья, крошила, делала лепёшки. Я постоянно хотела есть, и уже начались голодные отёки. Напротив нас жили супруги без детей, и у них водилось зерно. Я каждое утро ходила к ним. Приду – ни здрасте, ни до свиданья, стану перед крыльцом и стою, они не выдержат, дадут кусочек хлебца – пока домой добегу, уже его проглотила. А чуть позже, когда завели козу, молочный суп варили: вода, несколько картошинок и пол столовой ложки молока, только чтобы забелить. Голод был страшный. Одноклассник, пока матери не было дома, нашёл немного молотого зерна, съел на пустой желудок и умер от заворота кишок. А сколько детей погибло от неразорвавшихся мин и снарядов?!»

Хрупкая, но боевая

Дина Николаевна показала школьные фотографии. Мама сшила ей из своей старой плюшки пиджачок. Пуговиц чёрных не было – пришила белые. Дина дала его однокласснице-сироте, чтобы та прикрыла дырку на платье для фотографии. На других детей самых разных возрастов тоже без слёз смотреть нельзя: измождённые, одетые кое-как, многие в платочках (вшей была тьма – приходилось и девочек коротко стричь), а в глазах – боль. На одном из снимков Дина с учебником в руках: училась она с удовольствием и после школы успешно поступила в фельдшерско-акушерское училище в Белгороде. С 1954 по 1991 годы это было Белгородское медицинское училище имени Е.В. Виноградской, а сейчас – Медицинский колледж Медицинского института НИУ «БелГУ».

 «У меня ещё в школе было такое желание, стремление, – подчеркнула наша героиня. – Когда нам делали прививки, я тут как тут – первой шла на прививку, а потом ещё помогала медсестре обрабатывать всем руки. Дети немытые – ватка сразу же становилась грязной. А в классе я была санитаркой: по утрам осматривала руки, уши, головы. В училище мне очень нравилось, учёба давалась легко. Но денег практически не было, одежонка была бедненькая и постоянно хотелось есть. Мы часто сдавали кровь. Донорам положен чай, печенье. Нам ничего не давали. Восполняли сданную кровь бутылочкой лимонада и булочкой, которые покупали на деньги, полученные за донорство. В первый год на сэкономленные деньги я купила парусиновые туфельки на каблучке и одеколон «Гвоздика». Домой со станции Сажное до Ржавца мне приходилось идти 20 километров. В тёплое время ходила босиком, туфли берегла. И зимой с подружкой ходили пешком. А однажды зимой из дома до станции шла в резиновых сапогах (других не было), так что когда пришла и хотела погреть портянки у вокзальной печи, не смогла их вынуть – примёрзли к сапогам. Как-то мама передала немного денег, которые ей прислал Алексей, и я купила себе пальто на базаре, потому что в магазинах ничего не было. Оно было очень большое, так что пришлось перешивать пуговицы. Шляпу отдала мамина сестра. Были у меня и резиновые ботики. Кто мог купить туфли, носили такие ботики поверх туфель – у них каблук был пустым. А я вставила деревянные вкладки и носила просто на носок или чулок. Так и жили...»

 Но как бы ни было трудно, Дина Николаевна не поддавалась отчаянию и унынию.

«Я была боевая девка, – призналась она. – Могла всех развеселить. Помнила, что всё меняется. Судьба играет человеком, она обманчива всегда: то вознесёт тебя высоко, то бросит в бездну без следа. На 4 курсе на государственную практику нас, человек 12, направили в Борисовку. За три месяца поработали во всех отделениях районной больницы и в сельских медпунктах. Жили в одной из палат. Утром ели хамсу (мелкую морскую промысловую рыбу семейства анчоусовых – прим. ред.) с хлебом, обедом нас кормили в больнице, вечером доедали головки от хамсы. Даже сахара не было. Медсестра из инфекционного отделения угощала нас сиропом «Шиповник с сахаром», с ним мы и пили чай. Были у меня валенки, как-то положила их в духовку просушить, к утру в одном выгорела пятка – вложила картону и пошла. Волосы у меня были белые-белые, а щёки – всегда с румянцем, как будто бураком подкрашенные. И вот я как-то бежала по коридору, несла заполненную кислородную подушку в стационар: щёки горят, колпачок накрахмаленный... Тогда-то меня и заприметил будущий муж. Константин был братом жены зубного техника и через него узнал моё имя, пришёл, познакомились, начал ездить ко мне на мотоцикле (завидный жених), вскоре предложил замуж, я согласилась. Расписались, он поехал на работу, а я пошла госэкзамен сдавать. В дипломе у меня была одна четвёрка – по детским заболеваниям, остальные – пятёрки. Распределение получила в Борисовку – на Родину мужа, а почти весь наш выпуск направили в Дагестан. Супруг был старше меня на 10 лет. Я овдовела в 62 года. Мы с ним прожили 44 года, из них 24 – со свекровью. У них – две хатёночки, крытые соломой: света не было, пол – земляной. Ни ясель, ни садика. Наших сыновей Колю и Юру нянчила свекровь, ни пелёнок, ни одежды почти не было. А когда открыли садик, Коля отказался туда ходить. Он умер во время пандемии ковида в 2021 году. Надеюсь, это последний удар, который мне был уготован. Жизни я не видела, что такое семейное счастье, по большому счёту, – тоже, – призналась Дина Николаевна. – Лишения, труд, обиды – этого было без меры и счёта, а дни, согретые теплом и радостью, можно пересчитать. Муж работал машинистом на станции Готня. Со временем построили мы с ним дом, он почти всё делал сам: был мастером, но с тяжёлым характером. А его технический склад ума больше унаследовал Юрий. Сыновья оба мастеровитые, но Юра превзошёл и отца, и старшего брата».

44 года служения людям

Дина Николаевна в подробностях рассказала, что где располагалось в Борисовской больнице, кто и в каких отделениях работал: всех помнит по именам. В деталях описала она условия и методы работы врачей и медсестёр того времени.

Вот несколько фактов. На работу наша героиня пришла 1 августа 1956 года. Начинала в родильном доме. Первую смену ей сдала акушерка Тамара Сысоевна Шелкошвеева. Было много и малышей, и мамочек, и женщин, ожидающих рождения ребёнка. В ночную смену за всё отвечали акушерка и санитарка – ни доктора, ни медсестёр не было. «Крещение» получила серьёзное, но успешное. Мама одного из первых новорождённых, которых принимала Дина Николаевна, долго помнила и всегда благодарила её, а когда сын женился, принесла ей бутылку шампанского и коробку конфет.

«Вспоминаю, и кровь в жилах стынет, – признаётся Дина Николаевна. – Освещение давали только до 12 ночи: без пяти 12 несколько раз моргнёт и потухнет. Зажигаем керосиновые лампы в детской палате, в туалете, в длинном коридоре и в родзале – везде по одной. Такие лампы едва рассеивали мрак. Принимаю роды, а санитарка держит лампу: ни подать что-то, ни помочь мне чем-то она не может. Каталок тоже не было: из родзала в палаты носили женщин на себе. Декретные отпуска до и после родов были короткие: через три месяца уже выходили на работу. Так что я сама на последнем триместре беременности продолжала с санитарками переносить пациенток. Постоянно выступала на планёрках, требовала каталку. Позже они у нас появились. Водопровода тоже не было. В нашем распоряжении – только навесные умывальники, в которые наливали тёплую кипячёную воду, добавляли марганцовку и – вперёд. Шприцы кипятили: когда хватало дистиллированной воды – хорошо, а если нет – накипь забивала и поршни, и иглы... Одна машина на всю больницу была – «Студебеккер» (самое массовое транспортное средство, поставлявшееся Советскому Союзу по ленд-лизу – прим. ред.) И сегодняшние условия сравните... Но, слава Богу, всё пережили. Примерно через три года после начала моей работы из Министерства здравоохранения пришёл приказ организовать во всех поликлиниках смотровые кабинеты. И меня, как самую молодую акушерку и пришедшую позже других, перевели в этот кабинет. Я была его первым работником, организовывала всё с нуля: не было ни инструментов, ни оборудования, ни мебели. Например, чтобы купить гинекологические зеркала, ездила на товарняке на станцию Готня. Когда медсестра хирургического отделения уходила в отпуск, я её подменяла, предлагали перейти на постоянную работу – не согласилась».

Немало жизней она спасла за годы работы в смотровом кабинете, вовремя и правильно определяя заболевания. Через несколько лет главврач Нина Мусаиловна Межлумова назначила её главной медсестрой терапевтического отделения. В нём было и 10 детских коек. Пелёнок не хватало, горшков не хватало, печки топили дровами и углём. Их тоже порой не хватало. Воду грели в огромных котлах на этих же печках. Требовали идеальную чистоту, строгого соблюдения составленных ею же графиков, проходили постоянные проверки по каждому направлению работы...

 «К счастью, после рождения Юрия меня от этого «портфеля» избавили – нашлась сотрудница, которой руководство было больше по душе, – рассказала Дина Николаевна. – Со временем у меня развилась аллергия на пенициллин и стрептомицин. В терапевтическом отделении были койки и для неврологических больных. Через время отделение неврологии перевели в отдельное здание, и я перешла туда, но аллергия после лечения всё равно прогрессировала и по настоянию лечащего доктора, чтобы исключить все контакты с аллергенами, меня перевели в поликлинику – работала в кабинетах нарколога и невропатолога. А после открытия новой поликлиники стала медсестрой наркологического кабинета. Это горы бумажной работы. Но со всем справлялась, как и прежде в стационаре».

Кроме того, она участвовала во всех конкурсах профессионального мастерства. Не раз была признана победительницей смотра-конкурса «Медсестра – золотые руки». Наравне со всеми медработниками помогала селянам на колхозных полях и строителям на разных объектах района.

Дина Николаевна бережно хранит все документы, связанные с работой: военный билет, билет члена профсоюза, удостоверение присяжного заседателя (она и общественной работой занималась), удостоверение ветерана труда (это почётное звание получила в 1985 году). Призналась, что нравилась работа в суде и агитационная работа перед выборами. Вся её профессиональная жизнь связана с районной больницей, в трудовой книжке две записи: о приёме на работу и об увольнении в связи с выходом на пенсию.

История Дины Николаевны Рогуленко достойна романа. Вообще жизнь многих людей гораздо интереснее, чем сюжеты большинства литературных или кинематографических произведений. Повороты судьбы не предсказуемы, но и дух человека велик. Глядя на героиню этой публикации, трудно представить, какие внутренние силы в ней сокрыты. Судя по её рассказу, она с детства старалась не давать себя в обиду и смотрела на происходящее трезво, но без злобы. Трудности переносила и переносит не выходя из себя, и, как бы ни было горько и больно, старается сохранять душевное равновесие. В этом ей помогают критическое мышление, неисправимый оптимизм и особое чувство юмора, присущее медицинским работникам.